Книжный каталог

Берлин-Москва. Пешее Путешествие

Перейти в магазин

Сравнить цены

Категория: Книги

Описание

Книга "Берлин - Москва" (2003) немецкого журналиста и писателя Вольфганга Бюшера рассказывает об особого рода "путешествии на Восток", о пешем восьмидесятидвухдневном пути к пониманию себя и других на переходе от Берлина до Москвы.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Вольфганг Бюшер Берлин-Москва. Пешее путешествие Вольфганг Бюшер Берлин-Москва. Пешее путешествие 146 р. ozon.ru В магазин >>
Бюшер Вольфганг Берлин-Москва. Пешее путешествие Бюшер Вольфганг Берлин-Москва. Пешее путешествие 355 р. labirint.ru В магазин >>
Вольфганг Бюшер Берлин – Москва. Пешее путешествие Вольфганг Бюшер Берлин – Москва. Пешее путешествие 30 р. litres.ru В магазин >>
Берлин глазами женщин Берлин глазами женщин 600 р. respublica.ru В магазин >>
Азольский Анатолий Алексеевич Берлин-Москва-Берлин: Повести Азольский Анатолий Алексеевич Берлин-Москва-Берлин: Повести 295 р. labirint.ru В магазин >>
Азольский Анатолий Алексеевич Кровь диверсантов Азольский Анатолий Алексеевич Кровь диверсантов 192 р. labirint.ru В магазин >>
Элен Коль Берлин глазами женщин Элен Коль Берлин глазами женщин 673 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Берлин-Москва. Пешее путешествие

Берлин — Москва. Пешее путешествие

Аллея призраков . Под вечер я добрался до места последнего большого сражения Второй мировой войны — Зееловских высот. <…> Я взял карманный фонарик и пошел к солдатскому кладбищу. Фонарик мне не понадобился: при полной луне надписи.

. Под вечер я добрался до места последнего большого сражения Второй мировой войны — Зееловских высот.

<…> Я взял карманный фонарик и пошел к солдатскому кладбищу. Фонарик мне не понадобился: при полной луне надписи на зееловских камнях были хорошо различимы, они читались как истрепанные карточки из длинного библиотечного ящика какого-нибудь гуманитарного факультета, скажем, в Марбурге. Майер. Конрад. Валентин. Шиллер. Дойч. Зюс. Юнг. Все они были мертвы. Я попытался себе представить, какой могла бы стать эта страна, если бы они все были живыми людьми, а не надписями на камне. Незавершенный труд, несовершенная революция. Немецкий Поуп тоже был здесь, старый, сломанный. Шмелинг. Альберс. Одного звали Гутекунст. Типичное изобретение Мартина Вальзера, Леберехт Гутекунст или что-нибудь в этом роде, но размышлять о Германии было не время. Камни уже гудели в унисон и раскачивались, все кладбище насвистывало теперь знакомую мелодию: Where have all the Mayers gone? Где все Майеры теперь, где они остались? Все Дойчи. Все Зюсы. Все Юнги. Этим Юнгам, мальчишкам, в 1945-м не исполнилось даже двадцать, это была бойня восемнадцатилетних, только что со школьной скамьи. Большинство из них было зарыто в неглубоких воронках от разрывов мин, произошло так не из-за нацистской озлобленности или пацифистского ужаса, но потому что бойня была беспорядочной, быстрой, жестокой, и ничего другого не оставалось. Чаще всего на камнях в Зеелове встречалось имя «Неизвестный».

Я устал, настроение было ужасным. Я все шел и шел, бесконечно перебирая эти имена и эти истории, двигаясь кругами по густо усеянной надписями земле. Я думал о стране, в которой на протяжении нескольких дней или даже недель можно не встретить ни единого человека. Я достал пиво и присел на могилу, на ней значилось «Неизвестный». Какая насмешка. Неизвестного здесь не было ничего. Все было известно, я всегда точно знал, где я шел и где останавливался, а случалось мне чего-либо не знать, как поблизости непременно отыскивался кто-нибудь и все мне растолковывал.

До этого в военном музее Зеелова мне объяснили, что я полдня ходил по Аллее Повешенных и завтра пойду по ней дальше. Весной сорок пятого так называлось все длинное шоссе от Мюнхеберга до Кюстрина на Одере — между нами, вы же понимаете, СС. Да, я, конечно, знал. Необычные плоды висели тогда на деревьях, тень которых меня привлекла. Эсэсовцы совершенно обезумели в поисках деликатесов. В то время как справа и слева от военной дороги люди гибли как мухи и дикий, не вполне безосновательный страх перед русскими принуждал их к самым отчаянным поступкам, эсэсовцы, украшавшие таким образом деревья между Одером и Мюнхебергом, похоже, испытывали не столько желание отправиться на фронт, сколько смертельную ярость по отношению к собственному народу. Дезертиров отыскивали быстро и долго с ними не церемонились. Пошел, вверх на грузовик, стой там, под липой, да, вот под этой, эта годится, петля на шею и жми на газ. Следующий. Эсэсовцы давали волю той же оскорбленной мстительности, что и помешанный жених из Берлина. Когда все уже проиграно, мы хотим еще раз показать невесте, кого она не заслуживает. Кого немецкий народ оказался недостоин. Что мы, извлекшие его из болота германской посредственности, думаем о его предательстве по отношению к фюреру.

Я почувствовал, что кто-то сидит рядом со мной, я не смотрел туда, я и так знал — кто. Как быстро нагнал он меня, уже в первый вечер, и теперь будет сопровождать всегда: его путь стал моим, мой же путь был дорогой Наполеона и группы армии «Центр», которая была и его дорогой. Я шел на Москву, и ко мне привязался земляк-однополчанин, чтобы слегка действовать мне на нервы своими нашептываниями про воронки и про повешенных. Мне оставалось только спросить его имя и выслушать его рассказы, этого требовала историческая вежливость. «Я знаю тебя, — бормотал я, — ты — гимназист из Мюнхена с «Фаустом» в кармане униформы. Я знаю тебя по зееловскому музею, они собирают там подобные случаи в сером покореженном шкафу для документов; после ограбления его стальные дверки скрипят, да-да, здесь имело место настоящее ограбление — так далеко заходит любовь к немецкой истории. Я знаю о тебе все. Оторванный от Гете и брошенный в апрельскую трясину проваливающегося Восточного фронта, ты должен был удерживать Зееловские высоты, последнюю линию обороны перед Берлином, и вот три часа утра, и девять тысяч русских орудий и минометов начинают грохотать, вырывая тебя из тяжелого сна и вдавливая обратно в твою земляную нору, и сто сорок три русских зенитных прожектора одновременно вспыхивают и ослепляют тебя, и все это происходит 16 апреля 1945 года. Это будет теплый солнечный весенний день. Иван перепахивает Одербрух, Фриц стреляет с высот по наступающим, к вечеру многие русские мертвы, а возможно, и ты, гимназист, ты, ищущий спасения в «Фаусте» части первая и вторая, пытающийся все это вынести, ты цепляешься за то, что ты, собственно, есть и чем остаешься, а это — школьный Гете, и ты повторяешь по памяти с трясущейся челюстью «Пасхальную прогулку» здесь, в кровавой трясине, а вокруг тебя трещат автоматные очереди, взрываются мины и так далее». Я оглянулся, но рядом никого не было. Но я знал, кто это был. Не тот, о ком поведали камни и музей. Некто, совершенно потерянный среди далей, самый потерянный из всех. Ни камня, ни места, ни имени — ничего. Мы не знаем друг друга, он — мой дед. Он не знает, что я существую, я не знаю, как он умер и где лежит, никто этого не знает. «Будь спокоен, — шептал я, — я пройду по тебе так, что ты этого не заметишь. Будь совершенно спокоен, я пройду сквозь тебя, как ветер».

<…> Открылась единственная касса единственной фирмы, продававшей билеты на единственный шедший сегодня в Белоруссию автобус. «Раньше, — сказал человек в окошке, — на автобусы нападали из-за денег, которые везли с собой белорусские «челноки», чтобы закупаться на Западе. Теперь мелкие торговцы летают в Стамбул или Афины и запасаются там всем чем можно: от автомобильного лака до детского пюре». Я спросил его, не получится ли быстрее добраться поездом.

— Садись на автобус. Если не повезет, возня с перестановкой колес на поезде может длиться часами.

Речь шла, конечно, о ширине русских железных дорог. В лесах Восточной Польши заканчивались рельсы узких европейских путей, и начиналось более широкое железнодорожное полотно. Символика была очевидна. Он ухмыльнулся.

— Да, они до сих пор переставляют колеса, как при царе, — он откинулся назад. — Здесь, — сказал он доверительно и с ударением на каждом слове, — именно здесь — граница будущего.

И поскольку я до сих пор ничего не понял, добавил:

— До этого места ЕС, а дальше — Восток.

Тут настал мой черед иронизировать. Восток никому не нужен. Его смахивают с плеча, как птичий помет. Униформу «Восток» никто не хотел носить, ее передавали все дальше и дальше — опять-таки на восток. Если бы я спросил в Бранденбурге, где начинается Восток, то ответом было бы: конечно, там, в Польше. Спросил бы в Польше, ответили бы: Восток начинается в Варшаве, ну да, по большому счету, уже Варшава к нему относится. Меня уверяли, что Западную и Восточную Польшу теперь невозможно серьезно сравнивать, это уже нечто совсем другое, что я, несомненно, увижу это собственными глазами, когда окажусь к востоку от Варшавы. Это другой мир — более провинциальный, бедный, грязный. Одно слово — Восток. «Остих», как говорим мы у себя дома, «зоних». К востоку от Варшавы ответ вновь звучал недвусмысленно: просто поезжайте по дороге до Белостока. Все, что слева от нее — западное, католическое, — значит, настоящее, польское. Все, что справа, — православное, белорусское. В таком случае где же Восток? Сразу направо от твоего правого сапога. Там, где начинаются дремучие леса и выцветшие деревянные дома, облупившаяся лазурь луковичных куполов, где на бесконечных проселочных дорогах скорее встретишь не автомобиль, а телегу с характерными маленькими резиновыми колесами, которую рысью везет лошадка под деревянным хомутом. И вот всего минуту назад продавец билетов убедил меня в очередном, четвертом по счету, географическом сдвиге. Но и он окажется не последним. В Белоруссии все начнется сначала. Конечно, скажут там, запад страны, некогда польский, не сравним с ее вечно русским востоком и так далее и тому подобное. Восток постоянно отодвигался все дальше и дальше — от Берлина к Москве. Если говорить точно, он немного не доходил до Москвы, ведь Москва, позвольте заметить, — это снова Запад. <…>

<…> Вчера вечером у костра сообщение о том, откуда я, вызвало бурную реакцию. Как будто своим немецким акцентом я напомнил целой трибуне английских фанатов о мяче на Уэмбли, принесшем им победу над Германией. Да, они взяли Берлин в апреле 1945-го, и нападающий, забивший решающий мяч, был родом отсюда. Михаил Егоров был одним из двух советских солдат, которые водрузили над Рейхстагом красное знамя. «К сожалению, рудненский герой уже умер, — сказали мужики, и глаза их, как мне показалось, затуманились. — Но жива Тамара, его дочь. Синий дом Егорова невозможно ни с чем спутать, теперь это музей, а ключ от него — у дочери».

Тамара Егорова не сразу открыла дверь: ей нужно сначала вымыть испачканные сливами руки, объяснила она, взглянув на меня по-девичьи задорно, а еще поправить прическу и переодеться. И она появилась в синих дверях в сером костюме директора музея.

Было два синих дома: отца и дочери. Дом отца был более живописным, более русским. Егорова открыла его, мы вошли в просторный деревянный дом, ничего более чеховского я не видел: солнечный свет согревал деревянные половицы, а единственными его обитателями были торжественная тишина и ностальгия. Здесь был красивый, но бесполезный секретер, на нем стояли маленькие латунные танки — Егоров, судя по всему, не был пишущим человеком. Советский телевизор, напоминающий спутник, мягкие игрушки, зеленые бидермайеровские обои, бюст Пушкина — ну, разумеется, бюст Пушкина — и часы, остановившиеся на половине восьмого.

И фотографии. Наш герой — бесстрашный молодой человек на Рейхстаге. Наш герой — в открытом гробу на лафете. Наш герой с товарищем Хрущевым. С Гагариным, еще одним великим героем Советского Союза, первым человеком в космосе, он тоже был из этой местности, его именем был назван его родной город: Гагарин значился в моем маршруте.

Это было совсем не просто: создать берлинскую икону. Шесть раз приходилось взбираться с флагом на Рейхстаг. Четыре попытки других солдат были неудачными. Но вот Егоров и его друг карабкаются наверх, им это удается. С полностью разрушенного стеклянного купола и крыши Рейхстага они спустились с израненными руками, кровоточащими носами и ушами, но они водрузили знамя. Знамя номер пять. Когда позже его спрашивали с глазу на глаз: «Егоров, неужели ты, правда, был наверху, это, наверное, был какой-нибудь фотомонтаж, мне-то ты можешь спокойно признаться», он показывал свои стигматы — рубцы на руках от стеклянного купола Рейхстага. К сожалению, никто не подумал о том, чтобы поднять наверх и фотографа, а фотография была чрезвычайно важна: товарищ Сталин должен видеть и весь мир должен видеть, кто уничтожил зверя в его логове, а тот, кто знает советские военные памятники, понимает, насколько серьезна эта метафора и сколь часто Советский Генерал в позе Святого Георгия поражает фашистскую гадину. Но как бы ни старался фотограф отыскать наиболее удачные место и ракурс для съемки, ничего не получалось. Знамя номер пять было слишком маленьким для победного фото: Рейхстаг выглядел на нем чересчур огромным, а символ победы превращался в вымпел спортивного клуба. Егорову и его другу пришлось еще раз забраться наверх, в этот раз со знаменем большего размера. И лишь теперь икона была создана, лишь теперь победа не вызывала сомнений.

Еще в юности у Егорова была тяга к героическим полотнам. В день своего восемнадцатилетия он примкнул к партизанскому отряду, называвшемуся «Тринадцать», в честь популярного советского довоенного фильма, где тринадцать коммунистов сражаются с басмачами, киргизскими повстанцами. А после войны он сам стал чем-то вроде киногероя. Два с половиной года продолжалось его турне по огромной стране, во время которого людям демонстрировали солдата, водрузившего прославленное красное знамя на главной вершине далекого Берлина. Затем он возвратился в Рудню, в колхоз, и после партийной учебы стал его председателем. А в пятьдесят два он разбился на автомобиле.

Его дочь сказала, что дорога в тот день была мокрой, а роковой поворот крутым и что другой машины не было. Он находился один на дороге, и машина вылетела в кювет. Тамара несколько раз вздохнула и некоторое время была печальной. Затем она снова закрыла синий дом. На улице я расспросил о происшествии одного старика, и тот сказал напрямик:

— Да, знал я его, конечно. Конечно, он выпил. И ехал пьяный. Да все пьют. А что?

<…> Когда я вернулся в «Россию», кремлевская звезда уже сияла рубиновым светом над холодным блеклым октябрьским днем. Я позвонил Александру, его телефон мне дали берлинские друзья, тот без долгих разговоров сразу спросил, в чем я нуждаюсь:

— Во-первых, машину с водителем, да? Приличный отель. Кого-нибудь, кто тебе покажет город. Что еще? Больше ничего? Тогда увидимся вечером.

<…> Постепенно мне стали ясны размеры его богатства. Любимый автомобиль Александра имел номерной знак с правительственным флажком, что позволило нашему водителю на полной скорости мчаться по центральной полосе многорядных московских улиц, когда движение застопорилось. Все машины по обе стороны стояли и должны были смириться со штилем, только мы на всех парусах летели дальше. Я, естественно, был в восторге. Порой мы неслись по центральной полосе просто потому, что нам так хотелось.

Во всех прочих делах шикарная машина также служила пропуском. Мы посещали клубы и светские вечера, и стоило нам куда-нибудь подъехать, как двери тут же распахивались. Однажды мы отправились в один изысканный старый отель, где должна была состояться встреча с двумя важными господами. Они, как объяснил Александр по мобильному телефону, который протянул мне водитель Игорь, выразили желание со мной познакомиться и даже нашли на это немного свободного времени. Оба были представлены мне только по имени, и эта неформальность намекала на то, что фамилии лучше не упоминать. Разговор пошел о больших деньгах и о большой политике. Один из них, коренастый, наклонившись вперед, начал издалека, подробно обрисовав картину интересов и стратегий великих держав, различные сценарии недалекого будущего, устрашающие и не очень. При этом особая роль отводилась Китаю, Америке, Германии, Ближнему Востоку и, конечно, России. Другой — утонченный человек с азиатскими чертами лица — курил и молчал. Иногда мне казалось, что он за мной наблюдает, но потом снова становилось ясно, что его воображение занимают бесконечно далекие вещи или даже просто кольца дыма, которые он выдыхает в поток света, струящегося из высокого окна.

Ораторствовавший мужчина называл себя настоящим русским; когда он на мгновение умолк, я спросил, понимает ли он, что беседует с человеком, который просто дошел пешком до Москвы — и больше ничего. Он махнул рукой и продолжил свою речь. Внезапно он остановился, посмотрел на меня и спросил, верю ли я в Бога. Мой ответ, похоже, его удовлетворил, во всяком случае, он сказал, что если бы я ответил иначе, он бы немедленно встал и ушел. Должен сказать, что я так до конца и не понял, чего они от меня хотели и что я мог для них сделать. Я понял только одно: я нахожусь в зоне сейсмической активности в момент тектонических сдвигов, здесь все происходит стремительнее, чем где бы то ни было, и почти непредсказуемо. <…>

Картина дня Спасибо, что живой. Уголовное дело против Оюба Титиева — месть за расследование массовой казни в Грозном Интернационал сыщиков. Александр Генис — о том, за что мы любим детективы Минфин США анонсировал новый санкционный список россиян Избитому координатору «Эковахты» Рудомахе поступили угрозы с предложением «уехать из страны» «Вся власть — воображению!» Неопубликованные письма Эльвиры Горюхиной главному редактору. Вместо прощания Мы в соцсетях Рубрики Соцсети Связь с редакцией

101990, Москва, Потаповский переулок, 3

По вопросам рекламы:

Нашли ошибку?

Нашли ошибку в тексте — выделите нужный фрагмент и нажмите ctrl+enter .

Источник:

www.novayagazeta.ru

Берлин-Москва. Пешее путешествие

Берлин-Москва. Пешее путешествие Вольфганг Бюшер

Читать онлайн - бюшер вольфганг берлин москва пешее Originally published under the title berlin-moskau. И здесь, на самых подступах к москве, немец вольфганг бюшер, попросил пятерых русских солдат, огромные бетонные фигуры которых темнели в тумане.

Я все шел и шел, бесконечно перебирая эти имена и эти истории, двигаясь кругами по густо усеянной надписями земле. Художник говорил о домашних делах, которые нужно было завершить до зимы, о работе в берлине, о благотворной удаленности от берлина, и рассказывал о других местных переселенцах среди них были потомки знати, переехавшие сюда спустя пятьдесят лет после изгнания их семей, они иногда покупали его картины. Камни уже гудели в унисон и раскачивались, все кладбище насвистывало теперь знакомую мелодию where have all the mayers gone? Где все майеры теперь, где они остались? Все дойчи.

На аллее повешенных не было теперь ни единого дерева и она называлась улица дружбы. Перекинуть через плечо самое необходимое, остальное, весь этот успокоительный балласт, прочь. Воздух был насыщен сладостью цвели липы, а берлин был исполнен бодрости, но меня не слышал. Really mattersa n nn-n nn n nn , nn n nnn n. Я знаю тебя по зееловскому музею, они собирают там подобные случаи в сером покореженном шкафу для документов после ограбления его стальные дверки скрипят, да-да, здесь имело место настоящее ограбление, так далеко заходит любовь к немецкой истории.

Книга берлин-москва пешее путешествие - вольфганг Берлин-Москва. Пешее путешествие Вольфганг Бюшер

Книга берлин москва пешее путешествие - бюшер -Книга берлин москва (2003) немецкого журналиста и писателя вольфганга бюшера рассказывает об особого рода путешествии на восток, о пешем восьмидесятидвухдневном пути к пониманию себя и других на переходе от берлина до москвы.

И всегда в берлине появлялись безумные пророки, возвещавшие о существовании тайного передатчика, нами управляющего и нас мучающего. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. Мысль об этом не была сверхъестественной для выходца из берлина.

Sanda, n , nn-nnnn, n nnn n nn, n n nn n nn, nnnn nnnnn. Я достиг зеелова в тот момент, когда разразилась буря, по счастью одним из первых домов на этой стороне города оказалась гостиница. Ее напудренные крылья дрожали, словно она собиралась улететь, но это было лишь следствием того ожесточения, с которым красные палачи рассекали тело, бабочка была уже мертва. Фонарик мне не понадобился при полной луне надписи на зееловских камнях были хорошо различимы, они читались как истрепанные карточки из длинного библиотечного ящика какого-нибудь гуманитарного факультета, скажем, в марбурге. Мышь лежала, вытянув все свои четыре ножки, а неподалеку высилась безнадежная коробка детского сада, называвшегося сороконожка.

Источник:

ist.textildom-nn.ru

Берлин – Москва

Берлин – Москва. Пешее путешествие (fb2)

Берлин – Москва. Пешее путешествие 946K, 216с. (читать) (скачать fb2)

издано в 2007 г. (post)

ISBN: 978-5-98797-010-2 Кодировка файла: utf-8

[b]Берлин – Москва. Пешее путешествие (fb2)[/b]

<b>Берлин – Москва. Пешее путешествие (fb2)</b>

<img width=420 border=0 align=left style='padding: 3px;' src="https://coollib.com/i/68/294768/cover.jpg" alt="Берлин – Москва. Пешее путешествие (fb2)"></a>

Книга «Берлин – Москва» (2003) немецкого журналиста и писателя Вольфганга Бюшера рассказывает об особого рода «путешествии на Восток», о пешем восьмидесятидвухдневном пути к пониманию себя и других на переходе от Берлина до Москвы.

Лингвистический анализ текста:

Приблизительно страниц: 216 страниц - близко к среднему (233)

Средняя длина предложения: 87.77 знаков - близко к среднему (86)

Активный словарный запас: немного выше среднего 1626.85 уникальных слова на 3000 слов текста

Доля диалогов в тексте: 5.94% - намного ниже среднего (25%)

Источник:

coollib.com

Серьезная граница

Серьезная граница

Еще неделя и триста километров – и вот я стою перед Наревом и перед выбором. По эту сторону – zajazd, гостиница. Деревянная мебель в стиле рустика, полуопущенные занавески и прочее. В гостинице была свободная комната, а уже надвигались сумерки. По ту сторону лежала дорога на Белосток. Я делал шаг вперед, потом назад, стоял в нерешительности у моста. Притормозила машина. Смахивающий на быка водитель, с кожаным ошейником-галстуком, подал знак, чтобы я садился, ему нравился его круглый бритый затылок, он то и дело поглаживал его рукой, слушая длинную радиопередачу о Берлинской стене. То, что говорилось по-польски, я не понимал, только большие вставки на немецком, – у него все было наоборот. Когда цитировали Кеннеди 27 , полностью, без сокращений, в миллионный раз прокручивая эту навязчивую берлинскую песенку, у меня вдруг так защемило сердце, словно я отсутствовал годы. Я был рад, что ничего не нужно говорить, водитель тоже молчал. Мы прослушали всю программу: каждый ту ее половину, которую понимал, и после этого также не сказали ни слова. Не зная, куда я направляюсь, он отвез меня в центр Белостока – ему надо было ехать дальше. Пожав руки, мы расстались.

Через границу существовало два пути: на автобусе или на поезде. Пытаться перейти ее пешком было бессмысленно, пограничники меня бы не пропустили. На следующее утро автовокзал Белостока был абсолютно безлюден, в полдень тоже, и, когда я появился на нем в третий раз, там опять никого не было. Это была недавно заасфальтированная площадь с множеством маленьких кассовых будок, в которых в лучшие времена можно было купить билеты на автобусы до Рима или до Билефельда, до Лондона, Неаполя и Касселя, до Барселоны, Гиссена, Байрейта. Все эти направления и еще многие другие значились на огромных щитах, но кроме меня только вороны медленно прогуливались по асфальту туда-сюда, они были меньше, чем в Берлине, и были украшены ожерельем из светло-серых перьев, что выглядело весьма аристократично.

Открылась единственная касса единственной фирмы, продававшей билеты на единственный шедший сегодня в Белоруссию автобус. Раньше, сказал человек в окошке, на автобусы нападали из-за денег, которые везли с собой белорусские «челноки», чтобы закупаться на западе. Теперь мелкие торговцы летают в Стамбул или Афины и запасаются там всем, чем можно: от автомобильного лака до детского пюре. Я спросил его, не получится ли быстрее добраться поездом.

– Садись на автобус. Если не повезет, возня с перестановкой колес на поезде может длиться часами.

Речь шла, конечно, о ширине русских железных дорог. В лесах восточной Польши заканчивались рельсы узких европейских путей, и начиналось более широкое железнодорожное полотно. Символика была очевидна. Он ухмыльнулся.

– Да, они до сих пор переставляют колеса, как при царе. – Он откинулся назад. – Здесь, – сказал он доверительно и с ударением на каждом слове, – именно здесь – граница будущего.

И поскольку я до сих пор ничего не понял, добавил:

– До этого места ЕС, а дальше – восток.

Тут настал мой черед иронизировать. Восток никому не нужен. Его смахивают с плеча, как птичий помет. Униформу «Восток» никто не хотел носить, ее передавали все дальше и дальше – опять-таки на восток. Если бы я спросил в Бранденбурге, где начинается восток, то ответом было бы: конечно там, в Польше. Спросил бы в Польше, ответили бы: восток начинается в Варшаве, ну да, по большому счету, уже Варшава к нему относится. Меня уверяли, что западную и восточную Польшу теперь невозможно серьезно сравнивать, это уже нечто совсем другое, что я, несомненно, увижу это собственными глазами, когда окажусь к востоку от Варшавы. Это другой мир – более провинциальный, бедный, грязный. Одно слово – восток. «Остих», как говорим мы у себя дома, «зоних». К востоку от Варшавы ответ вновь звучал недвусмысленно: просто поезжайте по дороге до Белостока. Все, что слева от нее, – западное, католическое, – значит настоящее, польское. Все, что справа, – православное, белорусское. В таком случае, где же восток? Сразу направо от твоего правого сапога. Там, где начинаются дремучие леса и выцветшие деревянные дома, облупившаяся лазурь луковичных куполов, где на бесконечных проселочных дорогах скорее встретишь не автомобиль, а телегу с характерными маленькими резиновыми колесами, которую рысью везет лошадка под деревянным хомутом. И вот всего минуту назад продавец билетов убедил меня в очередном, четвертом по счету, географическом сдвиге. Но и он окажется не последним. В Белоруссии все начнется сначала. Конечно, скажут там, запад страны, некогда польский, не сравним с ее вечно русским востоком и так далее и тому подобное. Восток постоянно отодвигался все дальше и дальше – от Берлина к Москве. Если говорить точно, он немного не доходил до Москвы, ведь Москва, позвольте заметить, – это снова запад.

Я спросил его, каково идти пешком через Белоруссию.

– Трудно сказать. В лесу ты будешь в безопасности, а в городе – нет.

– А на проселочной дороге?

– Да кому я нужен?

– Да всем! Преступникам, мафии, каким-нибудь типам. Но, я думаю, ты никого из них не увидишь. Не так-то просто их увидеть, они же не бегают туда-сюда. У тебя нет машины, и с виду по тебе не скажешь, что ты при деньгах, так что ты в безопасности.

Он напряг весь свой английский и сказал:

Автобус отправлялся в полдень. Я прошелся последний раз по Белостоку, и мне бросилось в глаза, какими пустынными кажутся некоторые пограничные города, – те из них, что расположены на настоящей границе, где что-то действительно прерывается и заканчивается, где ослабевает одно магнитное поле и еще не возникает другое, поэтому ничто не притягивает сюда ни деньги, ни фантазию. Только даль, которая теряется в еще более невероятной дали. Такая земля вызывает лишь два желания: затеряться в ней или покорить ее. Я рассматривал темный солдатский строй на белом снегу, крупнозернистую нереальность военных снимков, погребенных в темных, редко открываемых ящиках, у меня в ушах звучал голос моего первого учителя русского языка, командира вермахта. Он входил в класс и погружался в свои грезы. Присев на парту первого ряда, он закидывал ногу на ногу, – знак того, что урок будет необычным, – так проходил наш короткий курс, всегда после обеда, и эти послеобеденные занятия в опустевшей школе сами по себе были чем-то вроде огромной страны, пустого пространства. И тогда он рассказывал о России. Всегда о деревнях, никогда о городах: о полях, о водке, о сушеной рыбе и крестьянском хлебе, о кружках с молоком и о девушках, их разносивших. Не приходилось сомневаться в том, что он любил эту землю, которую покорил во время страшной войны. Он сидел на парте, устремив взгляд вдаль, поверх наших голов и рассказывал, и рассказывал. Из его уроков я не запомнил ни одного русского слова. Остался лишь образ человека, вспоминавшего лучшую часть своей жизни.

Я услышал цокот копыт, он приблизился, и вот из-за угла показалась польская кавалерия. Национальные флаги, лихие усы, обнаженные клинки. Всадников было немного, всего лишь небольшая группа в традиционной форме, но в глазах у командира пылал такой огонь, что даже гордые полячки не могли устоять: они подбегали ближе, обнимали шею его лошади и фотографировались с ним. Командир выставлял вперед подбородок и выпрямлялся в своем скрипящем седле. Я вспомнил графиню Манковскую. Разве не выказывал своего восхищения перед польской кавалерией один из расквартированных у нее немецких офицеров? Вежливая ложь победителя, кто знает, но тем самым он определенно тронул ее сердце. Не поддающаяся объяснению сентиментальная любовь поляков к своей отважной, но, увы, безнадежно устаревшей кавалерии здесь, на рыночной площади Белостока, проявлялась во всей своей полноте.

Старики в орденах и красно-белых лентах подошли к всадникам и похлопали лошадей по холкам, новобранцы промаршировали по площади, взяли винтовки на караул, а их офицеры обнажили сабли. Между ними затесались упитанные мужчины среднего возраста, которые не принимали участия в битвах прошлого и не обладали природной удалью молодежи, зато отличались усами, как у Леха Валенсы, а иногда униформой городской дружины. Таково было последнее впечатление от мира узких железнодорожных путей, затем штора белорусского автобуса опустилась.

Похожие главы из других книг 18. Граница на замке

18. Граница на замке С детства мы в Советском Союзе слышали это выражение. Нам старательно внушалось, что империалисты со всех сторон так и рвутся напасть на СССР, но доблестные советские пограничники зорко стоят на посту, и не только вражеские полчища, но и норовящая

ГРАНИЦА Яковлев, клеймя на Съезде народных депутатов «аморальный сговор» Сталина с Гитлером, почему-то не счел нужным акцентировать внимание общественности на «секретных протоколах», подписанных после 23 августа 1939 г., хотя именно в них можно усмотреть «агрессивность»

Глава 15 ГРАНИЦА ЗНАНИЯ

Глава 15 ГРАНИЦА ЗНАНИЯ Нгуен Тхи Бин, крестьянка лет пятидесяти, выращивает рис на небольшом поле в 60 милях от Ханоя, столицы Вьетнама. Когда она работает у себя на поле, мы не можем делать того же и там же.Татьяна Расейкина, девушка лет двадцати, закручивает гайки на ручках

Серьезная игра

Серьезная игра И в этом направлении движутся не только заядлые походники. Все мы, как можем, стараемся быть причастны к жизни, полной испытаний. Мы надеваем ботинки, сконструированные специально для покорения Гималаев. Мы гуляем по осенним паркам в куртках, способных

Граница на замке 4. САМАЯ СЕРЬЕЗНАЯ. СОСТАВЛЕНИЕ ПРЕСС-РЕЛИЗА И ФИШКОПРОИЗВОДСТВО

4. САМАЯ СЕРЬЕЗНАЯ. СОСТАВЛЕНИЕ ПРЕСС-РЕЛИЗА И ФИШКОПРОИЗВОДСТВО КА. Первое, что делают в пиар-агентстве – создают образ.АКТ. А если артист говорит, что образ у него есть? «Я самодостаточный парень, вот у меня есть репертуар, любимая прическа, любимый музыкальный

Последняя граница

Последняя граница Справедливости ради. Limes, определенный в Айгуне, согласованный в Тяньцзине, утвержденный в Пекине и по сей день фигурирующий на политических картах имеет один, но достаточно серьезный недостаток. По причинам, которые сегодня сложно понять, «красная

Размытая граница

Размытая граница Букридеры следующих поколений несколько перестроят взаимоотношения читателя и текста. Тем самым – изменят самоё литературу.О таких мелочах, как тематические подборки рассказов по требованию читателя, я и не говорю.О возможностях и перспективах

Граница царства

Граница царства В Индии было.Родился у царя сын. Все сильные волшебницы, как знаете, принесли царевичу свои лучшие дары. Самая добрая волшебница сказала заклятие:— Не увидит царевич границ своего царства.Все думали, что предсказано царство, границами безмерное.Но вырос

«Серьезная литература может стать коммерчески успешной»

«Серьезная литература может стать коммерчески успешной» Изобличив на заре перестройки неискренних комсомольцев в повести «ЧП районного масштаба», писатель Юрий Поляков с приходом Ельцина стал защитником советских ценностей. А точнее, государства, в котором родился.

Р. И. ФРАЕРМАН ДРУЖБА — ВЕЩЬ СЕРЬЕЗНАЯ

Р. И. ФРАЕРМАН ДРУЖБА — ВЕЩЬ СЕРЬЕЗНАЯ Меня интересует один вопрос: можно ли дружить с мальчиком, когда тебе 14—15 лет? Я дружу с одним мальчиком, но в школе то и дело ребята дразнятся. А разве это позорно — дружить с мальчиком? Вместе с ним я хожу в кино, он мне во многом

И здесь граница…

И здесь граница… Трудное задание 1 Кублашвили уставился темно-агатовыми глазами на лежавший перед ним лист бумаги и, вздохнув, положил авторучку. По смугловатому лицу пробежала тень. Ох до чего же настырные побывали у него ребята! И отнекивался он, и ссылался на

Граница на замке

Граница на замке Граница на замке КНИЖНЫЙ РЯД Александр Плеханов, Андрей Плеханов. Отдельный корпус пограничной стражи на границе России (1893-1919): Научно-популярное издание. - М.: Граница, 2012. - 520 с.: ил. - 2000 экз. Это третье издание книги об Отдельном корпусе пограничной

«ГРАНИЦА» — СЛОВО СВЯТО

«ГРАНИЦА» — СЛОВО СВЯТО С командующим Тихоокеанским пограничным округом генерал-полковникомВиталием СЕДЫХ беседуетАлександр ПРОХАНОВАлександр ПРОХАНОВ. Виталий Викторович, советско-китайская граница для меня — мой первый боевой опыт. Помню март 69-го, Даманский,

Руководитель Революции Муаммар Каддафи УКРАИНА - ЭТО СЕРЬЁЗНАЯ ПРОБЛЕМА

Руководитель Революции Муаммар Каддафи УКРАИНА - ЭТО СЕРЬЁЗНАЯ ПРОБЛЕМА Исходя из того, что я в какой-то степени и возможными средствами влияю на мировую политику в наше время и стремлюсь участвовать в создании свободного и безопасного мира для всех народов, в том числе и

Единственная серьёзная вещь

Единственная серьёзная вещь О. Бердслей. Саломея После масштабных монографических выставок произведений Уильяма Тёрнера и Уильяма Блейка, а также сборной экспозиции "Прерафаэлиты: викторианский авангард" очередной громкий проект ГМИИ им. А.С. Пушкина осуществлён в

Источник:

public.wikireading.ru

Берлин-Москва. Пешее Путешествие в городе Курск

В этом каталоге вы всегда сможете найти Берлин-Москва. Пешее Путешествие по разумной цене, сравнить цены, а также найти похожие предложения в категории Книги. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Транспортировка выполняется в любой населённый пункт России, например: Курск, Рязань, Краснодар.